FABULAE VATICANI / ВАТИКАНСКИЕ НАРОДНЫЕ СКАЗКИ

Простите мне друзья мои (в том числе неведомые виртуальные), что не всегда ставлю под кат свои опусы. Каюсь, старомоден, и полагаюсь на ваше всепрощение и всепонимание. Мысленно стою пред вами на коленях, вымаливая прощения.
Ещё же хочу предупредить, дабы не увлёк Вас, в неведении Вашем лукавый в неправильную сторону, что сказки сии суть концептуальны, а посему, удобства в понимании оных ради, следует читать их снизу е-фолианта вверх.
Всецело ваш, Odysseos.

Рассказав про открытие кинематографа, сказочник не мог пройти мимо изобретения и, пусть и недолгого, существования биржи.
( de bursae )

В Ватикане за время отсутствия сказочника случился Прогресс. Приезд сказочника пришёлся на завершающую стадию грандиозных преобразований, в результате коих стремительно исчезала старая добрая деревянная одноэтажная столица, и на смену ей выплывал, дымящий мартеновскими трубами, и ощетинившийся башенными кранами Левиафан. Изменения были столь радикальны, что люди суетные и склонные ко всякого рода переменам предлагали даже переименовать столицу в Новый Ватикан. Сказочник, будучи человеком передовых воззрений, не мог не отразить сих процессов в своих сказках. И конечно, отразил.
( отражённое )

И вот, когда путешествие счастливо завершилось, на смену ординарным мыслям странника о дне грядущем в голову сказочника вдруг, без спроса, без стука начали вторгаться мысли совсем уж абстрактные. Ведь во дни скитаний думы думались всё больше конкретные: а что если в наступающем дне не услышит он новой сказки и будет потом угрызаться, что вот, мол, и день прошёл втуне и ведь не вернуть его.
Теперь же среди прочих заняла его одна мысль: если Бог настолько круче людей, что непознаваем, то вполне может статься, что всё что люди напридумывали насчёт Него, может оказаться не вполне соответствующим Истине. От этой мысли у него даже разболелось чувство уверенности в себе. И больше IV минут в сутки он её думать уже не мог. Не будь у него склонности к сказочничеству и имей он иной склад характера он, возможно, нашёл бы выход для своих размышлений: написал бы философско-богословский трактат, или сошёл бы с ума. Но сказочник был таким, каким он был задуман, а посему ничего такого не делал. ( А что же дальше... )

Сказочника весьма удивляла крайняя нелюбознательность вепсов. К примеру, в ватиканской харчевне его бы уже давно окружили хозяин с толпой своих прислужников и принялись бы наперебой расспрашивать о здоровье всех его десяти тысяч родственников, и как он находит погоду, и нравится ли ему пища (пусть даже он ещё и притронуться к ней не успел), и где щедрые чаевые, и ещё множество вопросов. В вепсячьих же трактирах ему приходилось вкушать свою трапезу в нелепом одиночестве.
А ночью в каком-нибудь тёмном ватиканском переулке у него бы обязательно поинтересовались, сколько сейчас времени и нет ли у него нюхательного табаку. Не то, что здесь!
Ладно трактиры с переулками! Но ведь равнодушие вепсов заходило уж слишком далеко – им совершенно не было любопытно, является ли колдуньей какая-нибудь излишне красивая или не в меру пожилая женщина, живущая по соседству. А ведь могла бы и оказаться! Слишком уж спокойно жили вепсы. Но стоило бы им провести у себя пару сотен процессов о колдовстве, так зажили бы счастливо. Да и обстановку бы в обществе оздоровило. ( Но наконец... )

Но следующей сказки старец так и не рассказал. Лишь спустя много лет, сказочник нашёл эту сказку в архиве ватиканского министерства давно минувших дел, на самой пыльной полке. Позже, он присовокупил к этой сказке пространное вступление, которое ему рассказал некий хорват или иллириец, судя по его имени и фамилии, – Жэжэюзер Симич (symich).

Как все прекрасно знают, Папы отличаются от остальных людей невероятной добротой, чистотой помыслов и душевной щедростью. Они прямо с рождения такие. Пока другие дети плачут или ручонки к чужой игрушке тянут, будущие ватиканские мудрецы лежат себе тихо в кроватках, смотрят в потолок, а взгляд такой пронзительный и чистый. И никогда не скажет Папа "Хочу", но только "Возьми, пожалуйста". И зависть не очернит сердце, когда узрит он кроссовки одноклассника. И обида не застит прекрасные глаза, если кто-то выпьет компот его. И будет он нести Слово Святое с достоинством, без суеты, не страшась ничего и кумиров не творя.
( read more )

У готов сказок не было. Была у них музыка, которую готы не могли играть в силу того, что ещё не существовали инструменты, способные её производить.
За готами располагались обширные земли вепсов, и мелкие владения родственных им эстов, суомов и угров, и не очень родственных им турок и сомалийцев. В Вепсию – страну лесов, озёр и болот сказочник и направился.
Там посчастливилось сказочнику познакомиться и остановиться у человека, родившегося в этих землях, когда они ещё принадлежали Ватикану. Сей старец помнил ещё те времена, когда на месте древних дубрав возвышались утёсы, с которых низвергались вниз бурные потоки, а на месте, где ныне возвышались холмы – зияли гигантские кратеры. Он-то и рассказал сказочнику о давно уже всеми забытых событиях прошлого.
( преданья старины глубокой )

Однако же пребывание относительно долгое время в качестве иноземного туриста в Константинополе могло разорить кого угодно, а тем более сказочника – скромного ватиканского чиновника. Хотя тот и жил в рыбачьем районе Фанар (что на берегу Золотого Рога), где постоянно воняло рыбой и время от времени в арсенале неподалёку взрывался от небрежной эксплуатации греческий огонь; и снимал он утлую келью в наидешёвейше-паршивейшем постоялом дворе для миссионеров, студентов и бродячих философов, но всё равно, изо дня в день византийская столица поглощала целые состояния.
Нужно было двигаться дальше. Но не на Восток, где бы он окончательно впал в финансовое ничтожество, а куда-нибудь в другое место, например, на север. Там, среди лесов и болот кутилам было делать нечего.
( Через несколько недель )

Один византийский чиновник рассказал сказочнику историю, которую в свою очередь услышал от своего коллеги из департамента иностранных сношений. Услышанное сказочнику понравилось, и он решил: «Любая история может превратиться в сказку, пусть и ватиканскую, не будь я сказочник!».

Однажды, в Эфиопии, что окружает Ватикан, случился голод. Ватикан, являвший собой некий островок изобилия, не мог мириться со сложившейся вокруг него ситуацией. Была созвана экстренная консистория и на ней порешили отправить в Эфиопию чрезвычайного комиссара, для того, чтобы он на месте разобрался в ситуации и предоставил отчёт, на основе которого была бы оказана посильная помощь голодающим землям. В Эфиопию было решено отправить нунция Стурла Фритьофсона.
Вступая в пределы ефиоплянские, нунций ожидал увидеть пересохшие от засухи оросительные каналы, убитые временем сельскохозяйственные инструменты, размётанные ураганом мельницы и амбары… Но ничего такого он не увидел. Взору его предстала страшная картина: земля вообще не была затронута никаким стихийным бедствием! Так же как она не была затронута руками человеческими. На расспросы ватиканского комиссара о причинах голода, местные жители винили погоду: дождей было не столько, сколько ожидалось, солнца было слишком, нежели хотелось. А также винили Ватикан, который, вместо продовольствия присылал какие-то железные механизмы для полей. На полях они и ржавели, но пользы, почему-то, не приносили. Нунций был в растерянности, и совершенно не понимал, что писать в докладе, который от него ждали в Ватикане.
Вернувшись в Ватикан, Стурл Фритьофсон, тяжко про себя вздохнув, доложил, что голод вызван неблагоприятными климатическими условиями, и для борьбы с ним необходимо послать как можно больше продовольствия…

Один византийский крестьянин сказал сказочнику, что если тот не видел Константинополя, то он не видел мира. Сказочнику ничего не оставалось, как направиться прямиком в столицу Восточной империи.
В Константинополе, в театре Диониса он услышал трагедию Еврифокла…. Сказочник всецело принадлежал к западной, ватиканской культуре и едва ли мог понять морфологию и этимологию сей драмы, но, будучи аккуратным, как все ватиканцы, он пунктуально сохранил в памяти, а затем и записал всё, что услышал. А сказка то была или нет, уже не имело для него особого значения.


Византийская трапеза

Пролог
Коль властью ты прельстился
И злодеянье совершить
Готов ты ради трона.
И суверена кровь пролить,
Не потерпев урона,
Пусть раньше попадётся
В твои глаза сей скромный труд
Надеюсь планы мерзкие
Тотчас умрут…
Вместо тебя.

Парод
Константинополь в зарю одевался,
Солнца входил луч в дворцы и лачуги.
Форумы вмиг суетой наполнялись,
В улицы-вены народ изливался.
Зёв подавляя в синклит шёл сенатор.
А у эмпорьев толпились навклиры.
И стратиотов шла тагма по Месе,
Путь направляя в восточные фемы.
А у Галаты дромоны стояли –
Слава и мощь Византийской державы –
Огнь мидийский готовые вылить
На моноксилы гостей нежеланных.
Звон в эргастериях с улиц был слышен.
И бык догорал неудачником греком.

I Эписодий
Пригласил муж благородный,
Что проэдром был синклита,
Двух друзей, высоких рангом
На фиал вина с Родоса.
Первый был друнгарий виглы,
А второй – магистр оффиций.
Оба были родом славны
И севаст к ним благоволил.

Сигму заняв, кубки взяли –
И вино лилось рекою.
Вместе с ним лилась беседа,
С каждой чашей всё вольнее.

В час урочный наш хозяин
(Звался он Феофилактом,
Родом был из Кесарии).
Осторожно мысль озвучил:
( read more )

Через месяц своего путешествия сказочник решил, что не стоит ограничивать себя пределами Ватиканской империи и направился на Восток. Долго ли, коротко ли, но вот, пришёл он к крепости Конкордия, располагавшейся на старой ватиканской границе. Он вдруг вспомнил эпизод из своей давно прошедшей молодости, связанный с этой крепостью: как он тогда прочитал в газете «Истинные ватиканские новости», что доблестью ватиканского оружия и искусностью ватиканской дипломатии граница славной и необоримой Ватиканской державы передвинулась. Но куда она передвинулась, какие населённые пункты были заняты – об этом не сообщалось. Теперь сказочник на месте нашёл ответы на все вопросы…
Ещё, рано поутру, сидя в тени чинары и ожидая открытия обменного пункта, сказочник услышал, как один такой же, как и он, уснеженный сединами старец, рассказывал о тех далёких событиях сказку:

Однажды, в Ватикан, ко двору святейшего, непогрешимого, наимудрейшего и раба последних негоднейших рабов папы Иоанна XLVIII прибыл византийский посол. Как и все византийцы был он хитрым, льстивым, изворотливым, вероломным, ткал интриги так же ловко и умело, как лионские ткачи ткут свои гобелены, из уст своих источал мёд, обращавшийся впоследствии в смертельный яд. Как рассказывали люди осведомлённые, он, в своё время, перехитрил самого дьявола, а при желании, мог провести и самого святого Петра, чтобы проникнуть в заповедный Сад! А ватиканские старожилы добавляли, что давно не видали таких хитрых послов.
И вот, сей посол прибыл к священному престолу вести переговоры о передаче византийцам высокогорной крепости Конкордии на южной границе необъятных земель Ватикана. Восточная империя склонна была называть это возвратом, но как такое возможно! Если крепость перешла к превосходному и благочестивому Ватикану по промыслу Божьему, то только по попущению Его она может быть захвачена Византией.
И вот, предстал посол восточного императора пред собранием кардиналов, епископов, прелатов, нунциев и самого наисмиреннейшего, превосходнейшего, пресвятейшего папы. И начал говорить он речи свои хитросплетённые, мудрёные. И тогда, чтобы не поддаться соблазну словес его, вперёд выступает епископ Иннокентий. И говорит он послу: "Не для того собралось тут столько святейших мужей, чтобы смущал ты их речами богопротивными!" Лицемерный византиец стал оправдываться, что, мол, это обыкновенная, даже в чём-то рутинная, дипломатическая практика, но в ком из собравшихся была хоть толика веры его словам! "Негоже доле отравлять умы наши чумой уст твоих!" - воскликнул тогда непоколебимый Иннокентий, и подбежав к вероломному послу, изгнал своим посохом нечистую силу из тела его. Посол, держась за ушибленные места, удалился из собрания.
Через несколько дней византийское посольство ни с чем удалилось к себе… в Конкордию.

Путешествие продолжалось уже много дней, и сказочник услышал уже довольно много сказок. Например, этим утром его попутчик, – некий благородный синьор, направлявшийся по своим делам в Модену, – в благодарность за то, что сказочник научил его ругательствам на старопарагвайском языке, рассказал вот такую сказку:

Однажды к одной знатной даме, жене архиепископа, пришёл в гости папа Амабилий XXX. Следует сказать, что в те далёкие благословенные времена целибат не был ещё открыт, и ватиканские клирики вовсю наслаждались благами семейной жизни.
Папа Амабилий любил захаживать в гости к своим подчинённым, да вот незадача, всё-то их дома не оказывалось: то на работе были, то на рыбалке, а то, вообще, в магазин пошли и уже третий час не возвращались. Папа был статен и крайне хорош собой, и едва ли какая клерикальная жена, которую он заставал тогда дома одну, могла отказать себе в удовольствии скоротать с ним время в приятной беседе.
Вот и сейчас жена архиепископа, с сожалением констатируя факт отсутствия мужа дома, тем не менее, пригласила любезного папу на партию в шахматы. Игра оказалась настолько напряжённой, что даже служанки на кухне с завистью вздыхали, кручинясь, что не дал Бог им в мужья хотя бы завалящего нунция; а сторож у ворот - отставной швейцарский гвардеец - одобрительно кряхтел в бороду.
Но как только Амабилий поставил жене архиепископа мат, неожиданно в окно ввалился сам архиепископ. Был он зело пьян, и вместо того, чтобы, как порядочный архиепископ, войти сначала в ворота, а затем во все двери, он, нарушая все законы ватиканской физики, сразу вошёл в окно III этажа. Нарушив один закон, он не остановился перед нарушением второго: видя, что его жене поставили мат, он, не считаясь ни с какой спортивной этикой, схватил победителя за причинные места и тут же сделал их беспричинными…
После этого случая папа Амабилий XXX перестал ходить в гости, стал больше времени проводить в ватиканской библиотеке им. Абеляра, и писать стихи, в которых воспевал все радости платонической любви. Переменив свой образ жизни, папа решил и другим помочь на пути духовного совершенствования. Уединившись в своей лаборатории, он через неделю усердных трудов и смелых опытов вышел оттуда с изобретённым им целибатом.

И вот, сказочник, исполненный решимости воплотить задуманное немедленно, вышел на проспект Двадцати Шести Кубинских Кардиналов и дошёл до ворот Святого Мизерикордия. Там сказочник задумался ненадолго (и я даже не знаю, о чём он думал в тот момент), но затем решительно выступил за пределы Города и направил стопы свои в неведомую неизвестность…
Сказочник шёл уже довольно долгое время и проголодался, и ему казалось, что путешествие слишком затянулось. За весь путь он не услышал ни одной сказки. День клонился к своему эсхатологическому завершению. Сказочник хотел теперь, единственно, найти какой-нибудь постоялый двор и наутро отправиться в обратный путь. Двор постоялый он нашёл. Но, настраиваясь на сон в общей зале, он вдруг неожиданно решил продолжать своё путешествие, чтобы услышать ещё сказок, подобных той, что он сейчас услышал:

Однажды, по бескрайним прериям, которые окружали Ватикан, скакал на своём ослике нунций Ставракий. Он вёз слово Божие далёким народам, пребывавшим ещё во тьме язычества. Слово было аккуратно завёрнуто и лежало в сумке рядом с частичкой ногтя с мизинца правой ноги святого Яго Тапробанского.
Вдруг перед собой на дороге он увидел зайца. Зверёк был ранен и еле двигался. Ставракий, сокрушённо вздохнув слез с ослика…
Нунций очень любил детей. Вечером, поджаривая на костре зайчатину, он умиротворённо мечтал: "Вернусь домой и подарю соседской дочке заячий хвостик - пусть играется".

«Но зачем сказки нам не подают той, которая повергла в такое уныние столь почтенного сказочника!?» – восклицает, осерчавший на нашу рассеянность, заинтригованный читатель.
Ах да! Вот она:

Однажды по дремучему лесу, окружавшему славный град Ватикан, шёл кардинал Пий. Он отправился нарубить дров, о чём свидетельствовал топор, заткнутый за туесок.
Он шёл и пел гимны Творцу. Вдруг за очередным поворотом он увидел картину исключительного душепотрясения: некий демон, обратившийся в разбойника, собирался содеять нечто оскорбительное по отношению к девяти невинным юным девам. Нисколько не раздумывая, благочестивый Пий взмахнул топором и воскликнул: "Именем Господа, сгинь, нечистый!" После такой убедительной демонстрации силы Вседержителя, чрез эманацию на служителя Его, нечистый предпочёл ретироваться в ближайшие заросли.
Спасённые столь удивительным образом, юные девы принялись наперебой благодарить своего избавителя, и говорить, что в благодарность готовы сделать ему всё и по-всякому. При этом они недвусмысленно давали ему понять, какого рода плезиры его могут ожидать.
Но Пий, - кардинал исключительного благочестия, с негодованием отверг столь бесстыдную награду, смиренно ответствуя, что дланью его руководил Всевышний, а он, Пий, был лишь исполнителем Его промысла.
Увидев столь поразительный пример смирения и воздержанности, девы устыдились и обещали посвятить себя Богу в ближайшем монастыре. Сказанное было тут же и исполнено.
А когда, спустя девять месяцев, у тех дев родились мальчики, они, не сговариваясь, всех их назвали Пиями.

Praefatio
(i.e. Вступление)
Давным-давно жил-был в Ватикане сказочник. Но не простой то был сказочник – работал он в папском оффиции сказок и необычайных историй. В долгие зимние вечера, когда бушевала вьюга или свирепствовал варвар, сказочник сочинёнными им сказками услаждал слух Папы и его кардиналов. И подчас, такие фаворы учинял он уху клерикальному, что иные кардиналы, забыв про свой сан, заливисто смеялись, весело топали ногами и хлопали в ладоши.
Но однажды, когда сказочник, преисполненный вдохновением, сочинял новые сказки ко дню Ватиканского Трудящегося, в Центральный Ватиканский генератор попал некрупный метеорит. В силу своей некрупности метеорит не содеял масштабных материальных неприятностей, но весь Латеранский дворец, где тогда находилась келья сказочника, погрузил во тьму основательно. Тут-то, ища во мраке свечу, сказочник и вспомнил, что ещё с утра его переносной телефонный аппарат совершеннейшим образом разрядился. А зарядить его стоило бы: не ровен час, мог позвонить какой-нибудь кардинал и сказать, что ему страшно в темноте, и потребовать посему сказки жизнеутверждающей.
Надо было спешить, и в поисках места, где ещё могла оставаться на дне резервуаров энергия, сказочник вышел за пределы Латеранского дворца. Вышел в первый раз за свою жизнь, успевшую убелить его благородными сединами.
Нет нужды говорить, что многолюдный и южный по своему темпераменту город поразил сказочника несказанно. Он не мог понять, зачем находящиеся друг рядом с другом люди, разговаривая меж собою, кричат, будто от рождения глухие; почему уличные торговцы бросаются на него, словно малайские пираты, и отчего они так твёрдо уверены, что он непременно впадёт в ничтожество и не сможет дальше существовать, если не купит у них брелок в виде Пизанской башни, или шапочку в виде зонтика. Один торговец пал перед сказочником во прах и заклинал его купить вот эту репродукцию с картины новомодного живописца Михаилангела; в противном случае, торговец мрачно пророчествовал, что вся его семья умрёт от голода. Сказочник, при всём своём желании, никак не мог помочь беднягам – у него не было ни сольдо. Впрочем, осознав это, торговцы весьма ловко менялись в поведении и весьма высокомерно отходили прочь, бормоча что-то на вульгарной латыни. Их латынь была настолько вульгарна, что сказочнику удавалось понять лишь немногие слова, имевшие общие индо-ватиканские корни.
Наконец, сказочник нашёл искомое: за очередным поворотом явился пред ним магазин всяческих услуг. Здесь можно было и оформить пропуск в Вавилонскую Государственную библиотеку, и купить путёвку в Гиперборею, и приобрести аппарат светописный; за умеренную плату здесь могли сделать даже маленького гомункула. Наконец, в этой феерии просвещения и прогресса, сказочник нашёл искомое и направил свои стопы к помещению, завешанному рекламой, в которой сулили невероятные возможности: «роуминг по всему Капитолийскому холму!», «надёжная связь, не пропадающая даже в катакомбах!», «монеты на счёт переводятся через три дня!», «тариф «постный-лайт» – VI сольдо в минуту, с включением церковной десятины!», «новое поколение телефонов – сверхмалый корпус, легко переносится двумя людьми, работает в три раза дольше с вдвое меньшим расходом угля!».
Выйдя из магазина, сказочник с крайним неудовольствием обнаружил, что некий злодей угнал его рикшу, искусно нейтрализовав сигнализацию (сторожевой петух валялся невдалеке со свёрнутой шеей). Было это весьма некстати: разгорячённое Солнце, упившись небесным хмелем, гнало людей под навесы. Поспешил туда же и сказочник. В одной из крытых галерей собралось множество народу, и сказочник, движимый свойственным ватиканцу любопытством, пошёл приумножать толпу. Оказалось, что некий крестьянин, приехавший по своим делам в столицу, коротал своё и окружающих время полдневного зноя рассказыванием сказок.
То, что услышал сказочник, повергло его в ужас, а затем в уныние: по прошествии многих десятилетий, только сейчас он понял, насколько безжизненны и блёклы были его сказки по сравнению с тем, что он услышал сейчас! Решение было принято мгновенно: он немедленно отправится путешествовать по свету, слушать и записывать сказки. Зачем – он ещё не вполне осознавал, ибо разум в тот момент ввергся в хаос и управление на себя взяли чувства.